26 марта 1848 года царь Николай I издал манифест "Россия, бастион Европы, не поддаётся революционным влияниям". Подвигла его на это начавшаяся в Европе революционная Весна народов.
Восстание началось на Сицилии, перекинулось во Францию, Италию, захватило Германию и Австро-Венгрию. Но Николаю хватило для волнения уже одной революции во Франции. Он считал Луи-Филиппа узурпатором, но факт свержения хоть и незаконного, но всё-таки монарха внушал ему вполне обоснованные опасения. Да что там опасения. Он просто взбесился от страха.
Результатом этого бесования и стал манифест.
"Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своём и нашей, богом нам вверенной России, - говорилось в манифесте. - Но да не будет так. По заветному примеру православных наших предков, призвав на помощь бога всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали, и, не щадя себя, будем в неразрывном союзе со святою нашею Русью защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших".
Какие такие "наши" пределы в манифесте сказано не было. Но понимать, вероятно, следовало что Париж "наш" и Вена тоже "наша". Как и Будапешт, и всё-всё-всё, что царю известно из европейской географии. А известно ему было немало, поскольку русские войска во время войн против республиканской Франции и её союзников много где побывали. Хотя, конечно, не сравнить с Советами и даже с путинскими оккупантами и пригожинскими наёмниками. Ну так ведь и время было другое - тогда всё-таки чего-то стеснялись. Вовне. Хотя не очень. Не зря же русского царя прозвали "успокоителем революций" и "жандармом Европы". Это почётное звание, похоже, стало наследственным - и для Советов, и для суверенно-демократической РФ. И даже с большим правом: цари-то за рубежами необъятной всё же как-то сдерживались. Не то что дома.
Как только пришла весть о революции во Франции, царь объявил о необходимости всеми силами противостоять "разрушительному потоку" не только в Европе, но и внутри страны. Буквально в считанные дни расцвело духоскрепие - тут тебе и русская самобытность, и традиционные ценности, и особый исторический путь, и сакральные духовности.
Особо в этом отметились тогдашние сислибы: Тютчев, Жуковский, даже Вяземский. И было с чего. Аккурат в тот же день, когда издан был царский манифест, началось восстание крестьян в Нижнеудинском округе. Начальник московского корпуса жандармов доносил, что "известия о происшествиях во Франции интересуют более или менее всех и служат предметом разговоров, суждений и предположений". Рижский губернатор прислал донос о том, что эти известия "не прошли незамеченными простым народом Балтийских губ. В Риге газеты усердно читаются рабочим классом, и почерпаемые там сведения служат предметом разговоров на рынках". Из Саратова доносили, что между крестьянами распространяются слухи, "будто бы в мае произойдёт восстание".
Дальше - больше. В Смоленской губернии "смуты и беспорядки на западе в Европе" вызвали у крестьян "ожидание освобождения из крепостного состояния". В сельце Велеможи Тверской губернии крестьяне, "желая быть вольными", заявили тверскому вице-губернатору, "что за помещиком не хотят быть и повиноваться ему не будут, что они дали в том друг другу всем миром заручную и что не отступятся от своей клятвы, хотя бы перенести им за то все наказания телесные и вытерпеть ссылку в Сибирь". В мае начались волнения крестьян Рязанской и Воронежской губерний.
Неспокойны были и фабричные рабочие. В III Отделение был вызван питерский фабрикант Берд, которому предложили обратить внимание "на рабочих, которые, читая газеты, рассуждают о французской революции". Вопрос о "политической опасности" фабричных рабочих обсуждался в Москве. Московский генерал-губернатор предложил "в целях охранения тишины и благоденствия" запретить открытие в Первопрестольной новых фабрик и заводов, расширение существующих - дабы не увеличивать числа возможных бунтарей.
Дополнительно был издан секретный указ о предоставлении губернаторам чрезвычайных полномочий в случае обнаружения "сверх ожидания нашего" действий, "противных долгу присяги и совести". Отменены увольнения нижних чинов в отпуск.
Кроме того, запрещено было ввозить в Россию иностранные журналы. Оно и понятно - в это время в Лондоне гремел "Колокол", а в Кёльне "Новая рейнская газета" сообщала о призраке, бродящем по Европе. В отечественных изданиях запретили вообще всё, хотя бы отдалённо напоминающее крамолу. В связи с этим для задушевной беседы в III Отделение был приглашён критик Белинский. А писатель Салтыков-Щедрин и вовсе отправился в вятскую ссылку под тайный надзор.
Одновременно был создан дополнительный цензурный комитет - в нём заседали цензоры над цензорами. Которые призваны были следить уже не только за печатью, но и вообще за нравственностью населения. У этого комитета тут же возник вопрос, стоит ли доводить до народа всё содержание Священного Писания. А ну как неправильно поймут? Вот Иисус, например, говорил о новом царстве, призывал разрушить храм…
Понятное дело, режим сразу же обратил пристальный взор на подрастающее поколение. Царь лично сочинил и произнёс речь о воспитании. "Прошу вас, родителей, братьев и родственников наблюдать за мыслями и нравственностью молодых людей, - наставлял он. - По неопытности они могут быть вовлечены неблагонадёжными людьми к вредным для общества и пагубным для них самих последствиям. Ваш долг, господа, следить за ними".
Университеты, заподозренные в "политической неблагонадежности" тут же подвергли тщательному "очищению" путём уменьшения числа студентов. "В виду смутных происшествий заграницей" и "вредного там направления умов" в Россию запретили въезд иностранным преподавателям и воспитателям. Кроме того, некоторым российским профессорам запретили читать лекции, а от других потребовали их тщательного их урезания - "в уважение обстоятельств преподавания наук юридических и политических". Всем профессорам и студентам были запрещены поездки "в чужие края".
"Но, впрочем, - писал самый послушный из лицеистов, а потом из всех российских подданных царя Модинька Корф, - никто и не думает, при нашей тишине и спокойствии, пускаться в этот мир распущенных страстей и анархии; да и самое появление теперь русского где-нибудь за границею, при воспалении против нас умов, могло бы обратиться в величайшую личную для него опасность, что все очень хорошо понимают". Вот ведь, скоро, как два столетия минет, а как актуально-то!
Тишина, однако, была обманчива. Уже в кружке Михаила Петрашевского читали и обсуждали идеи социалиста Фурье. Уже Николай Чернышевский записал в своём дневнике: "Не люблю этих господ, которые говорят свобода, свобода ? и эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово, да написали его в законе, а не вводят в жизнь... не уничтожают социального порядка". Уже Михаил Бакунин встретился с Прудоном и написал "Основы новой славянской политики". Уже родился Сергей Нечаев, создавший "Катехезис революционера". Но это так, на заметку…
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
