Мне всё это надо было записать еще тогда, давным-давно, сразу после того, как я слышал. Но я был молодой, память казалась непереполняемой и неубойной, да и все разговоры и распросы мои тогда были не о том, ЧТО было, а о том, КАК оно случилось – вот и не записал.
А распрашивал я тех, кто воевал. Своих было не распросить: дед Сергей, прошедший три войны от звонка до звонка – обе Мировые, да еще и Финскую – умер, когда я был еще мальчишкой, а Дед Делоне (он иначе как Дед с заглавной буквы не воспринимался) не воевал вовсе: в Первую Мировую, "Германскую" он был уже профессором, во вторую – академиком, таких на фронт не брали, да и возраст уже был не призывной. Поэтому я пытал всех, кто попадался под руку. Но не столько о войне – мне почему-то сама война была не так интересна –а о том, что с ними было на войне и что случилось потом. С ними.
Сам я родился уже приметно после войны, через 11 лет. Но война еще была повсюду. В трофейных велосипедах, в трофейном бритвенном приборе деда Сергея (с вычеканенным орлом со свастикой), трофейном бинокле, полевой сумке сказочной рыжей кожи, в обрубках людей, катившихся по вагонам подмосковных электричек на дощатых каталках на подшипниках с толкушками в руках – помните? нет? – в играх в войну во дворах, в почти полном отсутствии сорокалетних мужчин – моя бабушка как-то обмолвилась, что она стеснялась ходить с дедом по улице: ни у кого ж никого, а с ней рядом Сережа, целый, живой, красивый... Война была воздухом, которым дышали, лишь потихоньку, незаметно разбавлямым мирным воздухом шестидесятых.
И в какой-то момент я вдруг понял, что ничего не понимаю о людях на той войне и после нее. И начал всех фронтовиков пытать, что было с ними на войне и что случилось потом.
Слушать их было невмоготу: все они искренне – абсолютно, истово искренне! – и самозабвенно врали. Яростно пересказывая о себе преукрашенные эпизоды из тогдашних героических советских фильмов о войне... И только одно меня заставляло продолжать выслушивать все эти сказки: у всех у них почему-то война оказывалась самым, даже – единственно счастливым временем их жизни. Ну ладно, у тех, кто воевали совсем молодыми: молодость всегда вспоминается светло, так ведь и у тех, кто пошел на фронт в годах, тоже! При этом стоило мне заикнуться об этом, почти все возмущенные моим идиотизмом заговаривали о тяготах и бедах, и вообще "только б не было войны!" Почти все. Но понемногу, по обмолвкам и оговоркам, я начал понимать в чем дело, натаскался задавать вопросы – и некоторые, немногие начинали говорить. Кто – поняв, что как раз мне врать не надо, что я как раз тот, кому можно и нужно это наконец-то сказать, кто – нехотя, мучительно заставляя себя самих проговорить то, что сами скрывали от себя, продраться сквозь собственные табу. А я был молодой и безжалостный. И заставлял продираться, если чувствовал трещину в панцире "солдата-победителя".
Много лет спустя мне довелось реставрировать пещерный монастырь в Сарове. Работать в нем было очень интересно, временами азартно интересно. Только каждый раз выходя после дня проведенного в пещерах наверх я ощущал, насколько все продрогло внутри – там всегда +7°С, и насколько болит шея: все ходы в пещерах были пробиты в расчете на рост, меньший моего – просто люди три века назад были ниже – и всё время незаметно для себя втягиваешь голову в плечи...
Вот и эти мужчины, прошедшие войну, всю остальную жизнь прожили в нетопленном мире втягивая голову в плечи, и лишь в безумные, горькие годы войны они, особенно лейтенанты и капитаны, взводные, ротные и батальонные командиры, распрямились. Потому что эта страшная война была единственным временем, когда они были свободными.
В том самом единственном настоящем смысле, когда сам принимаешь решения и отвечаешь за них перед Богом и людьми.
Вы скажете: "Да какой там сам! Приказ же!" - и будете правы. Ровно до того момента, пока какой-нибудь мальчишка-лейтенант не оказывался с этим приказом в окопе и не начинал сам решать, что вон там, слева, там распадочек. А еще развалины какого-то сарая, и еще кустовьё – и там я подойду поближе и бойцов своих раньше времени под огонь не подставлю – а им там, наверху, откуда приказ пришел, этот распадочек не виден, да и не надо – им чтобы высоту я взял, а что да как – это уж мне самому решать. Как взять эту грёбанную высотку и как солдатиков своих всех не положить. Мне самому. И вон, соседу справа – ща с ним договорюсь, чтоб прикрыл. А чтобы отвлечь от распадочка, придется... И вот они, кому придётся, все лягут. И ведь придётся туда посылать не абы кого, а то толку - ноль. И придется поглядеть им в глаза, отдавая приказ – они всё тоже поймут.
Четыре года эти мужчины сами решали и сами глядели в глаза смерти, бойцам, начальству. Четыре года они были свободными – и запомнили эту свободу на всю свою жизнь как единственные стóящие годы своей сиротской жизни. Даже если боялись себе в этом признаться. Даже если сами не поняли, в чем дело – свободу не всегда и не все понимают, но все и всегда чувствуют. Как живой воздух, после которого дышать сурогатами можно, конечно, но...
А вот как эти люди, ставшие свободными, вернувшиеся с фронта с оружием (у моего деда Сергея самым законным образом до смерти дома хранился ТТ – черный, тяжелый, дед его раза два в год под моим завороженным мальчишеским надзором разбирал и чистил), как они согласились снова втянуть голову в плечи, я так и не сумел понять. И самые честные, самые искренние из ветеранов, те, что сами, без подсказок и вытягивания из них признаний клещами, говорили о свободе во время войны, даже и они растеряно смотрели на меня, молодого нахала, и не знали, что ответить. Ладно мне – себе что ответить! Они честно пытались говорить совершенно правильные слова о надеждах, что после такой войны 37-ой уже не может повториться, что "а как тут – мы же каждый по одному, а тут государство!", и еще много честных и верных слов и объяснений.
Но в глазах у них был страх и непонимание: "Да как же это мы? Да как же это нас?"
И в этот момент мне, молодому, безжалостному, жестокому, каждый раз становилось стыдно. Видя беспомощность людей, которым я сам только что вернул их четыре года свободы.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
